Данила (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} antonovskiy) wrote,@ 2009-03-07 23:59:00 |
|
Пять простеньких литер - Питер
Черт его знает, почему я так хорошо чувствую себя в Петербурге. Возможно, это генетическая память. В этом городе, на улице Желябова, а ныне – Большой Конюшенной, родился мой отец. Его мать прожила по этому же адресу изрядную часть своей жизни, - в том числе и те 870 дней, о которых предпочитает не вспоминать. Может, в этом дело.
Но я к семейной истории отношусь наплевательски, а потому по приезду в город на Большую Конюшенную не иду, а тут же, гремя колесиками чемодана по тротуару Невского проспекта, направляюсь на улицу Рубинштейна, к толстовскому дому, в котором останавливаюсь всякий раз, когда бываю в Питере. Чтобы вы поняли всю степень моей серьезности – если в этом доме не будет свободных квартир, я, скорее, отменю поездку, чем забронирую другое место.
Один из подъездов толстовского дома. Изящная входная группа скрывает захламленный холл и стены, исписанные маркером. Среди надписей попадаются презабавные. Например - "приезжие пидарасы, перестаньте гадить у нас в подъезде". Это, честное слово, не про меня.
Толстовский дом – чудесный. Основательный, как Савва Морозов и изысканный, как Феликс Юсупов, с этими своими овальными окнами и каменными фигурами у подъездов, он, в отличие от большинства дореволюционных построек, сохранил, прошу прощения за высокопарный слог, дух того благородного времени – когда общество еще не было перевернуто с ног на голову, и всякий занимался своим делом: дворники вычищали сараи, а образованные люди управляли государством.
В наше время толстовский дом представляет собой презабавный симбиоз больших и маленьких денег. Одну его половину занимают жильцы обеспеченные. Они заставили двор «кайеннами» и отгородились от внешнего мира шлагбаумом. На другой все еще живут так называемые «простые люди». С представителями этого восхитительного племени я на прошлой неделе ехал в Петербург. Всю ночь они пили пиво из бочонка, который не смогли открыть, а потому просто проковыряли вилкой, выражались по матери и делились подробностями своих жизней, от которых даже меня, все понимающего и ко всему равнодушного человека, передергивало.
Вообще, чего далеко ходить - моя двоюродная сестра, уроженка Питера, снимала в толстовском доме квартиру. Ну не квартиру, а жилплощадь в коммунальном блоке. Как-то ее навестила мама. Она столкнулась в общей прихожей с кем-то из жильцов, быстро проскользнула в комнату дочери и тихо возмутилась:
- Как ты здесь живешь?
- В общем-то хорошо живу. – замялась та. И робко добавила – Окна на церковь.
- А дверь куда?
Кстати, в толстовском доме жил Евгений Рейн – поэт и друг Довлатова. Последний обитал неподалеку, на Рубинштейна, 23. Сейчас на первом этаже того дома организован псевдоитальянский ресторан, и девушки с выпрямленными волосами улыбаются сквозь стекла веранды.
Один из этих мальчиков, что ошиваются во дворе дома номер 23 по улице Рубинштейна, кажется, тот что на санках – Сережа Довлатов.
А сам Питер совсем не изменился. Он все так же напоминает обедневшую дворянку, которая весь свой такт тратит на то, чтобы замаскировать заплаты на некогда дорогом, а ныне – застиранном платье, и готова вцепиться в лицо всякому, кто позволить себе намекнуть, что это у нее не слишком хорошо получается. Но отбросим метафоры. Улицы захламлены, дворы неухожены, сосульки падают с крыш, когда им заблагорассудиться, дома дряхлеют. Возведение газпромовской башни - и то отложили. Зато остались в силе планы по строительству театра песни Аллы Пугачевой на Васильевском острове. «И куда же теперь приходить умирать?» - шутят мои знакомые.
Да есть еще места.
Но я к семейной истории отношусь наплевательски, а потому по приезду в город на Большую Конюшенную не иду, а тут же, гремя колесиками чемодана по тротуару Невского проспекта, направляюсь на улицу Рубинштейна, к толстовскому дому, в котором останавливаюсь всякий раз, когда бываю в Питере. Чтобы вы поняли всю степень моей серьезности – если в этом доме не будет свободных квартир, я, скорее, отменю поездку, чем забронирую другое место.
Один из подъездов толстовского дома. Изящная входная группа скрывает захламленный холл и стены, исписанные маркером. Среди надписей попадаются презабавные. Например - "приезжие пидарасы, перестаньте гадить у нас в подъезде". Это, честное слово, не про меня.
Толстовский дом – чудесный. Основательный, как Савва Морозов и изысканный, как Феликс Юсупов, с этими своими овальными окнами и каменными фигурами у подъездов, он, в отличие от большинства дореволюционных построек, сохранил, прошу прощения за высокопарный слог, дух того благородного времени – когда общество еще не было перевернуто с ног на голову, и всякий занимался своим делом: дворники вычищали сараи, а образованные люди управляли государством.
В наше время толстовский дом представляет собой презабавный симбиоз больших и маленьких денег. Одну его половину занимают жильцы обеспеченные. Они заставили двор «кайеннами» и отгородились от внешнего мира шлагбаумом. На другой все еще живут так называемые «простые люди». С представителями этого восхитительного племени я на прошлой неделе ехал в Петербург. Всю ночь они пили пиво из бочонка, который не смогли открыть, а потому просто проковыряли вилкой, выражались по матери и делились подробностями своих жизней, от которых даже меня, все понимающего и ко всему равнодушного человека, передергивало.
Вообще, чего далеко ходить - моя двоюродная сестра, уроженка Питера, снимала в толстовском доме квартиру. Ну не квартиру, а жилплощадь в коммунальном блоке. Как-то ее навестила мама. Она столкнулась в общей прихожей с кем-то из жильцов, быстро проскользнула в комнату дочери и тихо возмутилась:
- Как ты здесь живешь?
- В общем-то хорошо живу. – замялась та. И робко добавила – Окна на церковь.
- А дверь куда?
Кстати, в толстовском доме жил Евгений Рейн – поэт и друг Довлатова. Последний обитал неподалеку, на Рубинштейна, 23. Сейчас на первом этаже того дома организован псевдоитальянский ресторан, и девушки с выпрямленными волосами улыбаются сквозь стекла веранды.
Один из этих мальчиков, что ошиваются во дворе дома номер 23 по улице Рубинштейна, кажется, тот что на санках – Сережа Довлатов.
А сам Питер совсем не изменился. Он все так же напоминает обедневшую дворянку, которая весь свой такт тратит на то, чтобы замаскировать заплаты на некогда дорогом, а ныне – застиранном платье, и готова вцепиться в лицо всякому, кто позволить себе намекнуть, что это у нее не слишком хорошо получается. Но отбросим метафоры. Улицы захламлены, дворы неухожены, сосульки падают с крыш, когда им заблагорассудиться, дома дряхлеют. Возведение газпромовской башни - и то отложили. Зато остались в силе планы по строительству театра песни Аллы Пугачевой на Васильевском острове. «И куда же теперь приходить умирать?» - шутят мои знакомые.
Да есть еще места.
